"Я еврей, помешанный на бубликах и лососе."

«Вы знаете, я всегда считал, что главное преимущество Нью-Йорка в том, что здесь можно быть невротиком и никто не заметит. В других городах, если вы разговариваете сами с собой, вас отправляют к врачу. А в Манхэттене вам предлагают колонку в журнале.

Вчера я вышел купить лосося. Это, кстати, единственная стабильная еврейская традиция, пережившая Вавилон, Рим и мои отношения с женщинами.

Я шёл по Бруклину и думал о смерти. Не потому, что я философ. Просто мне за девяносто, хотя я планировал максимум до семидесяти.

И вдруг — толпа у синагоги. Я сначала решил, что выступает известный психоаналитик. В Нью-Йорке люди готовы стоять часами, чтобы услышать, почему во всём виновата их мать. Хотя евреи и так об этом знают.

Но нет. Они кричали про «интифаду». И знаете, что меня потрясло? У этих людей столько энергии. Где они её берут? Я после двух лестничных пролётов уже хочу завещание писать. А эти готовы революцию делать, не выпив даже нормального кофе.

Один парень кричал про «деколонизацию». Боже мой. Когда я рос, слово «колонизация» означало, что тётя Фрида заняла диван в нашей квартире на три месяца и отказывалась уезжать. А теперь это сионистский заговор.

Вообще современный антисемитизм стал слишком интеллектуальным. Раньше нас просто ненавидели. Очень прямолинейно. Теперь нет.

Теперь человек в шарфе, который выглядит так, будто пишет стихи про собственную бороду, объясняет вам через Хайдеггера и Ницше, почему существование евреев — это форма агрессии и угроза человечеству.

Я стоял и думал: Господи, раньше нас хотя бы били люди без высшего образования, а теперь погромщики с дипломами Колумбийского университета.

Потом девушка рядом сказала: «Мы против сионизма, а не против евреев». Это как если бы моя бывшая жена сказала: «Я не против тебя. Я просто против всего, что ты говоришь, делаешь, чувствуешь и особенно твоего секса со мной». Смысл тот же.

А потом кто-то крикнул: «Сионисты — нацисты!» И я почувствовал, как моя бабушка перевернулась в могиле с такой скоростью, что могла бы обеспечить электричеством часть Квинса.

Моя бабушка, между прочим, пережила настоящих нацистов. Она пряталась в подвале в Польше с человеком, который кашлял так страшно, что немцы могли найти их по одному только бронхиту.

И теперь какой-то мальчик из хорошего колледжа, у которого самая большая травма в жизни — холодный кофе в Starbucks, рассказывает мне про фашизм.

Я дожил до удивительных времён.

Сейчас вообще все говорят, как люди, случайно проглотившие университетскую библиотеку. Никто больше не говорит: «Простите, я идиот». Нет. Теперь говорят: «Я деконструирую доминирующий нарратив».

Послушайте, я вырос среди евреев. Мы не деконструируем нарративы. Мы создаём нарративы.

Я пришёл домой, включил телевизор — потому что если у вас тревожность, телевизор кажется отличной идеей. Это как лечить алкоголизм мартини со льдом. Нет абстинентного синдрома и голова не болит.

Там Роджер Уотерс снова объяснял мир. Меня всегда настораживают рок-музыканты, которые стареют и внезапно начинают говорить, как параноики, когда видят чёрную кошку.

Потом появился Канье Уэст. Знаете, в моём детстве сумасшедшие хотя бы выглядели сумасшедшими. Волосы дыбом, плащ, голуби, разговоры с мусорными баками. А этот парень надел чёрную маску и сказал, что любит Гитлера. И тут я понял: человечество прошло длинный путь от «никогда снова» до «давайте обсудим нюансы».

А политики? Политики говорят: «Ситуация сложная».

Нет.

«Сложная» — это когда вам нужно объяснить аидише маме, почему в сорок лет вы всё ещё не женаты.

А когда толпа орёт у синагоги — это не сложность. Это римейк. Причём плохой. Без оригинального сценария, но с большим бюджетом на соцсети.

И вот что меня действительно пугает. Не радикалы. К радикалам я привык. Я жил в Нью-Йорке в семидесятых. Тогда радикалом считался человек, который не доверял воде из-под крана и мыл фрукты с мылом.

Меня пугает то, как быстро нормальные люди начинают делать вид, что ничего особенного не происходит. Человек вообще невероятно адаптивен. Даже когда еврейскую девушку хватают за волосы, а мальчика с пейсами ослепляют стробоскопом.

Мы можем привыкнуть ко всему. К войне. К ненависти. К тому, что кофе стоит девять долларов. К последнему, кстати, очень трудно привыкнуть.

Ночью я лежал в кровати и думал: может быть, человечеству просто нельзя давать свободное время. Потому что стоит людям немного заскучать — и они начинают спасать мир, убивать друг друга или запускать подкасты о пользе войны для оздоровления общества.

И всё же… Если завтра кто-то снова придёт к синагоге с криками про смерть сионистам — я выйду. Не потому, что я храбрый. Я человек, который однажды потерял сознание во время анализа крови. Но потому что евреи слишком много раз надеялись, что безумие пройдёт само. Оно никогда не проходит само. Оно просто надевает костюм, поступает в университет и заводит аккаунт в TikTok.

Впрочем… сначала я всё-таки съем своего лосося*. А уж потом пойду, не хочется умирать на голодный желудок. Моя еврейская мама такого бы не одобрила.»

*Относительно «лосося» (lox), я вспомнил очень точное высказывание, (уж и не помню кого). Кого-то спросили к каким евреям он себя относит. Ответ прекрасен: “I’m bagel and lox Jew”